Приблизительно посередине улицу Руску пересекает улица Бляхарска (теперь Древнееврейская, - прим. ред.) , что на север следует к костелу ОО. Доминиканив и армянского квартала, а на юг - к монастырю ОО. Бернардинив. Южная ее часть, справа от Рынка - то древняя Жидовская улица Так называлась она во времена Австро-Венгрии (Judengasse), аж пока в 1871 году учитывая странную и непонятную впечатлительность жителей название заменили на невыразительную и исторически ошибочную - Бляхарска.
В начале улицы, справа, на западной ее стороне, видим большую кам’яницю, подпертую контрфорсами. Налево до недавнего времени стояла подобная, возможно, даже старшее здание. Понятно, что кам’яниця была вписана в линию старых домов, а потому улица в конце была уже, чем посередине. На контрфорсах обоих домов висела надпись «Жидовские врата» (Porta Judaeorum), которые обычно называли просто «Брамка», а по жидовские der Tojr. Так измельчало ее называли, чтобы отличить от инших больших городским врат (Краковской и Галицкой), так как размером была из фирту, но большая, чем инши фирти, что вели к городу: Босацка и Иезуитская.
Той Брамкой заканчивалось городское ґетто и только через нее можно было достаться Жидовской улицы. Как и во всех инших городах, на ночь ее закрывали на двойные засовы - с городской и жидовской сторон. В те времена на Жидовской улице был достаточно много люда, которые завершении торговици жил в тесном и удушающем ґетто, однако в безопасности от всякого нападения, разбоя, погрома.
А погромы были частыми и кровавыми. В городских актах читаем, что под вечер 27 июля 1601 года, когда уже закрывалась Брамка, на Жидовскую улицу ворвались: шляхтич Ориньски с сообщником Ружнецким и несколькими друзьями и саблями плазом молотили жидов, которые спокойно прогуливались в тот июльский вечер. Жиды похоронились в домах. Банда ворвалась сначала к жилью Исака Нахмановича, где жил и его сын, а впоследствии к синаґоґи, где молились жиды. Чувствуя опасность, те закрылись в помещении, пробуя не впустить туда нападающих. После неудачных попыток пробиться сквозь железные двери, разбойники вернулись на улицу и розгаратали железные двери жида Москвы, совершили погром, тяжело ранили в председателя и обе руки Тев’е-золотаря, наклонного дедушки, который уже и не мог обороняться. (Львовские городские акты, том 355, с. 817-20).
Такие нападения случались достаточно часто, так что Брамку инколи запирали и днем, чтобы толпа не ворвалась к середине ґетто. 17 мая 1614 года учитель жидовской школы жалуется на шляхтичей, что под проводом Каминского и Яблонского «вчерашнего дня, по часу десятой вечера, внезапно напали с голыми саблями и крюками на жидовскую школу, где жиды молились, с двойной злобой секли саблями плазом, жидов из школы повиганяли, совершив страшную разруху и погром в школе; тем не утешились, упали к дому жида Рахмиля, три кувшина меда выпили, не заплатили, что недопили, то вылили, хозяину бороду подожгли, у иншого жида вляли несколько жбанов водки к разжженному п’еца, едва дом ему не сожгли» (Львовские городские акты, том 368. с. 1313-14).
Брамку также должны были запирать в обороне от нетрезвых, что возвращались из Валашской церкви и должны были охоту «погулять на жидах», перед своевольным воином, а особенно - перед студентами Катедральной школы и Иезуитского коллегиума. Студенты и школьная беднота были извечными врагами жидов, и, несмотря на постоянные оправдания перед господином ректором, никогда не давали жидам покоя.
Городской кагал до 1611 года платил на содержание Катедральной школы: трижды до года фунт перца и лут (12,8 гр. - прим. ред.) шафрана, студентам 15 гр. на забавы, а также випозичав им костюмы для комедийных представлений. Когда доходы Катедральной школы уменьшились после открытия во Львове Иезуитского коллегиума, жиды вынужденные были платить уже от 1611 года 20 зл. ректору ежегодно. За то он был обязан удерживать школьных разбойников от нападений на Жидовскую улицу. Однако, и то не помогало. Студенты обеих школ, что назагал враждовали между собой, происходили полными единомышленниками, когда речь шла о нападении на жидов.
В архивах сохранились сведения о массовых нападениях в 1572, 1592, 1613, 1618 годах, а начиная от 1638 года такие погромы случались ежегодно. Не помогали ни послания короля в Совет города, ни угрозы от имени ректора или настоятеля монастыря Иезуитов. Спудеи не успокаивались, их, свойственно, даже соответственно не карали. В конечном итоге в 1664 году произошел погром, что кровавой строкой вписался в историю львовских жидов и болезненным видголоском прозвучал по целому краю.
Началось все 3 мая на предместье, а уже 12 июня того же года, на праздник Божьего Тела погромы приобрели страшный размах. Невзирая на вмешательство проконсула Бартоломея Зиморовича, невзирая на помощь, высланную гетманом Станиславом Потоцким, резня, разгоревшись на предместье под проводом студентов-иезуитов, докатилась и к городу (Зубрицкий: Хроника города Львова, с. 410). В предместье погибло свыше 100 жидов, уничтожены все дома). Возле Жидовских врат разбойникам перекрыл дорогу настоятель Иезуитского монастыря, «который там стал, как часовой безопасности жидов, аж пока не удалось замкнуть Брамку» («Historia Collegii leopol. Soc, Jesu», с. 278). Однако, разжжена молодежь через крыши соседних домов таки ворвалась к ґетто и вместе с разбойниками из предместья начали резню, в сравнении с которой погром в Познани 1636 года кажется игрушкой. В тот день погибло 129 львив’ян-жидив, жертвами толпы стали все три синагоги, магазина, частных помещений… Жидовская улица выглядела как по войне, а весть о тех страшных событиях мгновенно разнеслась целым краем.
Уже 22 июня 1664 года, по 10-ти дням после погрома, король Ян II Казимир выдает в Свободно (теперь Вильнюс, - прим. ред .) декрет к городским и благородным влад, в котором значится, что своевольные группки, которые состоят из военных, паломников, учеников и студентов, в городах и местечках «ходят обществом, жидов мордуют, убивают, поместной их грабят ґвалти и неслыханное над ними насилие делает, делается то не только супротив общественного покоя, но к дальнейшим ґвалтів и погромов своевольных людей оказию подает…» Король вволить, чтобы «если бы какое-то нашествие произойти должно было, отпор безопасный давать нужно, а потому все подданные… и средствами, и помощью к уменьшению того разнузданного произвола приобщаться должны» (Schorr: Zydzi w Przemyslu. Документ . 100).
Едва жиды пришли к понятливости, как сразу подали иск в Совет города о пренебрежении безопасностью мещан и о возмещении потерь. Одновременно начали погребать погибших и отстраивать синаґоґи и дома. Для жертв погрома на кладбище отвели отдельное место и на всех надгробиях была одна и та же дата. Памятная книга синаґоґи пополнилась 48-ми именами, которых теперь вспоминают при молитве за умерших. Отдельный длинный перечень был у синаґозі Нахмановичив.
Этот погром повлекся также и к изменениям на Жидовской улице. Студенты уничтожили несколько кам’яниць до основания, отстраивать нужно было от фундамента. Декретом от 20 декабря 1670 года король Михал на время восстановления уничтоженных в погроме синаґоґ и домов освобождает жидов от данин и налогов. Жидовское ґетто отстроилось быстро, только вот память о погроме осталась надолго как «dus grojsse Schuelergelauf» («Большой студенческий набег»).
Львовский «Schuelergelauf» стал ужасным примером для инших польских городов. Религиозная нетолерантность, почти неизвестная до той поры, усиливается в то же время с иншими несчастьями края и достигает зенита за Августа ІІІ. Львовские погромы 1718, 1732, 1751, 1762 гг. стали кровавыми эпизодами распространения нетерпимости.
На том фоне можно понять суть процесса, который развернулся во Львове в 1728 году, который очень напоминал почти неизвестные в Польше того времени процессы испанской инквизиции. Читая те документы, не верится, что такое могло делаться еще во второй четверти XVIII ст. Весной в 1728 году во Львове появился чужестранец на имя Ян Филипович. Был то вихрещений жид, который, по свидетельству жидовских источников, хотел вернуться к юдейства. О том узнали церковники и обратились за помощью к старосте Стефану Потоцкого. Он энергично взялся за дело и сразу посоветовал городскому инстигаторови (пол. Instygator- в прежней Польше должностное лицо с обязанностями прокурора. - Прим. пер. ) подать жалобу на львовских раввинов и старейшин. На то время во Львове заседал жидовский (руский) сеймик, то же жалоба инстигатора была подана на: жида Мешка, который жил во Львове на улице Зарванский, Хаима, раввина из Кам’янця, Хаима Лейзоровича, земского раввина во Львове, Йозу, брата кам’янецкого раввина, а также против раввинов и старейшин Дрогобыча, Перемишля, Стрыя и ин. Обжалованы они всех в том, что схватили Филиповича, который возвращался домой, замкнули его в подземелье перед судом кагала и там пытались смыть следы миропомазания, а также поломали распятие, которое нашло в Филиповича на груди. Поскольку сам Филипович не мог точно указать обидчиков, то указ об аресте касался всех раввинов Львова и околиц.
Среди жидов воцарился страх, ведь понимали, что речь шла об их жизни, они начали прятаться и убегать. Возный Здройовски в Жовкви арестовал бургомистра кагала, впоследствии маршалка земства Изера Марковича. Не мог найти только раввина Хаима Лейзоровича и его жены. Тогда заключил в тюрьму его мать и сына и конфисковал драгоценности, долговые расписки и 6.000 зл. наличности. Во Львове к замковой пивной бросили братьев Хайма и Йозу Райцес, а также мало известного Давида Хайцеса, который жил в предместье под юрисдикцией княгини Яблоновской. У него конфисковали 8.000 зл. Кроме них, заключен раввин щирецкого.
Начались следствия и допить, что по обыкновению того времени сопровождались пытками. Староста Стефан Потоцкий образовал «сборный суд» из воеводы Яна Станислава Яблоновского, Яна Вишневецкого, краковского кастеляна, Стефана Гумецкого, подольского воеводы, Станислава Потоцкого, а также из городского и воеводского судей. Суд признал виновными братьев Хаима и Йозу Райцес, а также щирецкого раввина и присудил им наказание: «языки из горла повиривати, руки попекти, возле позорного слупа четвертовать, и наконец сжечь на очаге». Щирецкий раввин как-то убежал к Хотина, Йозу Райцес повесился в тюрьме, так что приговор можно было выполнить лишь относительно Хаима. Ксендз-иезуит Жолтовски пытался обратить его к вере христианской, обещая за ту отмену страшного наказания. Вместо этого довел его вплоть до позорного столба возле уже готового очага. Sed nihil evicit in obstinato pectore (ничего не нашел в затвердилому сердце) и Хаим с терпением мученика прошел через все истязания, чтобы в конечном итоге скончаться на очаге вместе с телом своего брата.
Жиды выкупили пепел обоих братьев и похоронили их в одном гробу под могильной плитой. На той плите вычеканены слова, которые свидетельствуют об их страшной смерти: «И весь Израиль плакал на пожаром, что ее разжег Бог». Приговор был выполнен 13 мая 1728 года. Их конфискованы имения правом «кадука» перешли к старосте, который передал их городу для укрепления городских фортификаций. Тот случай был настолько необычным, что о нем дважды писала парижская Gazette.
С тех пор каждый год о такой поре в синаґозі Нахмановича проходили жалобные молитвы за души обоих братьев. Собравшиеся слушали страшную историю о Хаима, «который при закате солнца, говорил «на очаге вечернюю молитву, поднося сердце к небу, хоть «глаза смотрели на землю; и умолял палач, чтобы его быстрее убил, и о его младшем брате, которого «воликли конями» и никак не могли изодрать. И дано было 35 зл. красных палачу «за то, чтобы добил, чтобы зранив на смерть… А кровь обоих братьев «вопит о мести к небу, а Бог слушает те голоса… Бог «дарует мученикам вечный покой, Бог будет отныне их «судьбой, и отдохнут на своих ложах… и общество скажет Аминь.
Константин Присяжний
за книгой Маера Балабана
«Жидовский квартал Львова»
ч
и
с
л
о
36*
2004
Інші статті
Производство и продажа кухонных фасады из мербау в Киеве
0 Відгуків на “Что делалось на Жидовской улице”
Залишити відгук