Пуримшпиль
Считают, что гебреям театр запрещал Талмуд. Считают, что они разных зрелищ избегают, как будто греха. Но это - легенда. Да, действительно, Талмуд запрещает деяние публичные, особенно женщинам. Добропорядочная гебрейка глаза перед посторонними не поднимет, никогда слова не скажет.
Но вот приходит свято Субботы. Кто является главным героем Шабатовим? Женщина. Когда она, в праздничной одежде, говорит благословение над свечами, то кто не скажет: “Вот театр!” Здесь не только нужно знать, что говорить, но и уметь то сказать.
видели ли вы обряд благословения еды? А процессию гебреив в синагоге с Торой? А как бьют тарелку на обручениях или как под хуппой становятся во время венчания? Это же все - театр.
А уже как празднуют Песах, Хануку, какие забавы охаивают на праздник Пурим! На целый Львов слышать их карнавалы. Чего здесь только не увидишь! Най бы львовские ребята со своим “Праздником Дураков” поучились. Их чествование “глуповатого короля” не годно и в следует вступить гебрейским поздравлениям “Пуримского Ребе”. Гебрейского карнавала и Талмуд не запретит: под маской, в костюмах - говори, что хочешь, производи, что можешь. Это как у русинов на праздник “Меланки”, где ребята играются в козу, у медведя, у кота…
Веселый праздник Пурим! Напился вволю красного вина и вопи на целый город. Потому что на то в гебреив свято, чтобы раз в году дуреть при всем народе. Никто не запретит. Хочешь - волочись за “Пуримским Ребе”, хочешь - делай из себя вид бургомистра и цепляйся к людям с наставлением; тот натянул мохнатую шубу и говорит, что он козел. И предлагает за ним, за цапову душу, подать еще красного вина. Одни ребята переоделись у девушек, инши цепляются к ним, словно не знают, что женщинам на карнавалы - нельзя! Тот также перебрался в женщину и плачет словно вдова, на метр платочек вытирать слезы. Аж вот вшкварила музыка - и он уже гопцяе: ноги выше председатели. На карнавале кого только нет: сторожи с помолами, черти с рогами и хвостами, женщины с длинными - по пояс - языками; кожаны, собаки и ишаки с большими уродливыми ушами, рогатые твари и рыцари с метлой вместо копья… Что и не говори, а веселый праздник Пурим!
А сам пуримшпиль - народная сценка, разыгранная гебрейскими актерами, которых издавна называют пуримшпилерами. Они все о “Книге Эстер” знают: о том, как она спасла гебреив от преступника Омана вместе со своим дядюшкой Мардохаем. Но и веселая то забава! От наименьших “школярикив” с хедера до взрослых учеников из иешиви, от старших гебреив с Предместья до юнцов - всех соединяет праздничное представление пуримшпиля. Роли все знают, заранее змалечку знают, чья семья кого представлять будет: вот ты, Мошко, - Царь. И сын твой будет, как вырастет, Царем. А ты, Соломоне, - Эстер, и сынок твой будет Эстер. Мендель - Оман. Вот внук его уже подрастает, и знает, что также будет Оманом. И костюмы в каждой семье сохраняются. Раз в году вытягиваются из ларя - и к делу!
И говорят, что гебреи боятся театра? Но кто из гебреями уравняется по театральному делу? Кто запоет так, как те хазани? Не думайте, что они лишь в синагоге во время службы духовные песни петь умеют. Конечно! Вон к польским богатеям гебрейских хазанив ради забавы приглашают. Думаете, не идут? Еще и как! За деньги? Лапсердак подошьют, бороду побреют и пойдут! Их даже в трактиры просят. Потому что никто так, как они, и народной песни не вшкварить. Какую вам нужно песню? Гебрейску - пожалуйста! Русинскую - имеешь русинскую! Польскую - нет вопросов! Немецкую - так немецкую! А вот арии из опер не запоют! Арии из опер? Вот вам и ария из оперы - без проблем!
[...]
Бродерзингери
Гебреи Львова всегда любили город Броды, который славился опытными мастерами - реальными конкурентами цеховикам Львова. Потому те и не позволяли бродивчанам селиться во Львове.
Зато здесь, в Бродах, гебреи были сами себе хозяева. Выработаны ими товары сбывались на многочисленных ярмарках, которые бурлили вокруг на протяжении почти целого года. На тех торговищах случалось купцов видимо-невидимо: из Стамбула, из Киева, из Будапешта, из Бухареста, из Варшавы, из Львова. Жизнь в небольших Бродах изобиловала, гебреи богатели, особенно те, которые осуществляли оптовый гендль. Об их достатках слава котилась по все усюдах. Когда же построили во Львове первый театр - знаменитое зрелище Булля, а при нем еще и зал редутову, то бродивски гебрейки блеском своих драгоценностей вызывали зависть львовских шляхтянок. В Бродах все и всегда было наилучшим. И из-за этого прозвали город Галицким Иерусалимом.
В таком славном городе и рос Бэр, сын Маргулиса. И хоть его отец не принадлежал к тем, кто ездил к Львовскому театру Булля, зато ходил с мальчиком к синагоге, и там сын подпевал своим чистым голоском и мечтал: вот когда подрастет, то будет таким, как кантор…
И ему едва минуло десять лет, когда умер отец. Остался Бэр малый сиротой. Прочитав, как подобает сыну, семидневный кадишь (заупокойную молитву) отчество, пошел искать пристанища в сапожной мастерской. Главное было не терять надежды, полагаться на Бога и верить в свою судьбу.
Обычно, лучше было бы пойти ему учиться на кантор. Потому что до сих пор вспоминают бродивчани: как пел мальчишка, бывало, в синагоге “Владико Небесный!”, то не оставалось ни одного гебрея, не говоря уже о женщинах на галерее, кто бы не вытирал глаза. А как выводил он “Восемнадцать благословений!”…
Так, кантором быть хорошо, но должен иметь в руках “рукомесло”. Он же мужчина, должна мать поддерживать. И старательно работая у сапожника, Бэр продолжал выводить своим голоском знакомые и родные духовные солопения. Как-то он запел такой, что никто еще не слышал. Это была его собственная песня, вдохновенная бессмертным “Владико Небесным”! Новый мальчик, что работал вторую неделю рядом с ним, потрясенный большими круглыми глазами воззрился у него:
- Откуда ты того научился?
- Сам придумал.
- Сам!?..
- Хочешь, и тебя научу?..
На второй день они уже пели вдвоем. А затем… Потом к ним присоединился третий, а дальше четвертый, и так пошло. Ребята выводили дружно и так щемливо, что к убогому домику, где проживал Бэр с матерью, вдовой Маргулиса, по вечерам начали сходиться люди. … В дни июльской ярмарки приехал в Броды украинский хор. Бэре все его ребята побежали слушать, как поют русины. Такой красоты пения они не слышали даже в синагоге. Глядя, какой успех имели путешествующие артисты, ребята решили: а ну-ка и себе образуем свой хор - гебрейский.
На первый, объявленный ими выступление, собралась вся улица. Ребята пели ангельскими голосами, а женщины плакали. Потом пели для чужих - и также успешно. Но вскоре ярмарка окончилась. Ребята решили поехать к соседнему местечку.
Их еще никто не знал, потому и не удивились, услышав, как один посторонний спросил: “Где здесь в настоящее время глазу “бродерзингери” будут петь?”
“Бродерзингери” - это было о них. Отныне и навсегда они стали “бродерзингерами” - певцами из Бродов.
Пели то, из чего начинали летними вечерами возле домика вдовы Маргулиса: из духовных солопений, среди которых и самый прекрасный “Владико Небесный!”, дальше песни народны, песни самого Бэра. Их выступления временами напоминали рифмованные рассказы, какие люди слушали и удивлялись: правду пели ребята о гебрейске тяжелая и унизительная жизнь. Никто из них - ни хористы, ни сам Бэр - никогда не ездили во Львов, не бывали в тамошней немецкой опере. Но те, которые посещали те представления, а затем слушали бродерзингерив, говорили, качая головой, что их выступления временами напоминают сцены из опер. Они стали провеснем гебрейского профессионального театра. Впоследствии они будут записаны ко всем без исключения энциклопедиям мира как первые гебрейски актеры.
Мы далеки от мысли, что, добывая на путях Галичины свой нелегкий хлеб, бродерзингери кому-то подражали. Их творчество было абсолютно самобытно, хоть и развивалась по тем же законам, что и демократический театр любого народа. Труппа странствовала с Бродов до Подкамня, оттуда к Яссы, ища лучшей судьбы, высшие гонорары, более сытные обеды…
Там, в Яссах, в 1868 году заболел и умер сам Бэр Маргулис, оставив своим побратимам около 200 созданных и обработанных им самим песен.
[...]
Шолом-алейхем и львовский гебрейский театр
В 1905 году к Львову, спасаясь от черносотенцев и погромщиков в России, приезжает Шлем Рабинович. В настоящее время он хорошо известен всем как большой писатель Шолом-алейхем. В Галичине Шлем Рабинович был поражен совсем иншим укладом жизни. Здесь гебреи - и бедные, и богатые - чувствовали себя полноценными гражданами. Замешкавши с семьей на улице Котельной, 1, в прежнем Краковском предместье, писатель внимательно присматривается к гебрейских поселениям.
Очевидно, что оно очень отличается от жизни его одноверцев в Украине Надднепрянщины. Ведь там, в Киеве, в большом столичном городе, гебрей не имеет права даже заночевать в гостинице, и вынужденный был искать пристанища где-то в пригородных или дачных поселениях. Поразила Шолом-алейхема наличие 27 синагог во Львове: ортодоксальных, хасидских, прогресистских, цеховых, братских, молильних домел и тому подобное. Конечно, были когда-то и здесь притеснения, бывали и погромы. Но после конституции 1867 года гебреи вероятно же чувствуют себя более свободно.
Немного дальше от старого и нового центров города, на улице Св. Весы, 26, они построили свой Еврейский академический дом с большим залом и помещениями, где расположились общества “Союз” и “Штука” (художественное объединение), хор “Кинор”, под руководством его основателя, обдарованого музыканта Яна Галля, камерный гебрейский оркестр и еще достаточно много чего. В 1904 году построен дом гебрейских ремесленных объединений “Яд-харузим”, где нашла пристанище знаменитая на весь мир гебрейска Театральная Корпорация, основанная А.Гольдфаденом. Корпорация бдела и профессиональные права, и добродетели актерские, поддерживала материальную независимость гебрейских лицедеев.
В городском оркестре, что его удерживает сам магистрат тоже большинство музык - гебреи. Руководит им знаменитый австрийский военный капельмейстер Мауриций Фалль, сын известного австрийского композитора Леона Фалля, чьи оперетты играют в театре Скарбека.
Театр Скарбека такой огромен, что за три дня не обойдешь! Здесь во вратах . 5, как от площади Каструм повернуть налево, а затем еще немножко пройти, а дальше справа, а затем налево, только на второй этаж не ходите, потому что нужно на первый, то там найдете лекаль, где есть Общество мелких купцов, конечно гебрейских. Там они слушают лекции и концерты. А рядом, неподалеку от Котельной / 1, где он, Шолом-алейхем, теперь живет, есть еще зал “Хасса”. Его туда недавно, на Госпитальную, 38, приглашали - опять какой-то вечер музыкален. Так живут гебреи во Львове. А есть еще здесь гебрейске Общество просветительское. Называется “Тоинбиихала”. Тоже приглашает. Где же это выдано, чтобы в центре такого большого города, как Львов, гебреи удерживали бы просветительские клубы, где читали бы лекции профессора, выступали бы гебрейски писатели? На улице Сикстуский, 23 - Клуб интеллигенции гебрейской. На площади Смолки - гебрейски кофейне.
В гебрейскому театре, на улице Ягеллонский, 11 Шлем Рабинович познакомился с достойником Якубом Бер-гимплем - антрепренером, и его сыновьями: один - музыкант, второй, - администратор; с художником Лилиеном, который стремится на сцене сохранить дух и традиции религиозных и народных праздников гебрейства.
Пережив первый шок после столкновения с новым укладом жизни, со свободным розвоем гебрейства во Львове, Шлем Рабинович не заметил, как опять вернулся к своему натуральному естеству, которое называлось большой пересмешник Шолом-алейхем.
* * *
Представления гебрейского театра Гимпля во Львове не могли оставить безразличными никого. Постепенно складывался тот имидж театра Гимпля, который потом будет обозначен в энциклопедии как “выдающийся, истинно гебрейский театр Европи”.
Как же тогда понимать убийственную характеристику театра в знаменитом гебрейскому театральном романе Шолом-алейхема “Блуждающие звезды”? О, вы забыли, с кем имеете дело. Ведь все становилось объектом его иронического исследования, в котором перепадало всем, - и актерам, и зрителям.
Что такое гебрейский театр? “Мир, где люди переодеваются, перевоплощаются, вертятся и вертятся, произносят странные слова, поют, танцуют и производят такие “штучки”, что просто удивляешься: или до того смешно, что треснуть можно, или так грустно, что слезами обливаешься”.
А публика? “Гебрейска публика, которая поныне не очень развращена ни хорошим театром, ни талантливыми пьесами, ни знаменитыми актерами?..” “Публика налегала на театр, дралась за билеты и аплодировала, отбивая себе руки”, “…публіка бежала к театру не из-за того, что понимала в тонкостях искусства, а быстрее потому, что весь мир удивлялся на это чудо”, а “мир, как говорят, еще из толку не съехал” .
Об актерах: “Всей гебрейский путешествующей труппе в целом - грош цена. Гебрейский театр… не более как балаган, кощунство, темнота беспросветна. Он мертв, словно кладбище”…
И только появление отдельных талантливых акторів-“зірок” способно превратить это видовиско: “с той минуты как на сцене появляется Рафалеско, сразу появляется светло во всех ее уголках. Светло, тепло и радость. Все оживает, все двигается. Это уже больше сцена, не театр. Это самая жизнь”.
Описание гебрейского театра в самом Львове базируется не только на изображении театра Гимпля. Это более быстрое обобщение всего увиденного и услышанное среди гебреив Львова. На страницах книги - гротесковое воплощение всех тех черт, которые унижают театр как явление искусства. Здесь перо сатирика не жалеет ничего: от жухлой керосиновой лампы, которая едва освещает закулисное пространство, к примадонне, которая до недавнего времени стирала чужое белье, а в настоящее время крутит хвостом на сцене. И все благодаря своей “прекрасной талии и величественной фигуре”.
И во Львове, где “издавна существовал гебрейский театр”, публика также специфическая. “Ей что-нибудь поднесешь - она все ровно пальчики обсосет, будет орать “браво” и неистовствовать” Театр здесь, как и везде, кормит публику мелодрамами, которые терзают душу, и трагедиями с громкими названиями: “Шминдер Беглец на аутодафе”, “Кровавая инквизиция времен Собеского”, “Изабелла с тонкой талией”, а также иншими, подобными им жемчугами, которые выдумываются в сумерках… разбойниками пэра”. Понятие “литературная драма” здесь отсутствует. Вместо него играются “современные” пьесы наподобие “Хинке-пинке”, “Шлойма Горгл”, “Скачи в кровать”, “Велвеле ест компот”. Об актерах пишется еще нещаднише. Писатель не жалеет красок для изображения не только красавицы-примадонны Генриетти Швалб, но и еще острее высмеивает ее брата - трагика Изака Швалба, незадолго перед тем “папиросника”, гендляра-сигаретчика. (“Когда он играет злодея, тирана или просто бандита, на него прямо смотреть страшно: его разбойничьи глаза наливаются кровью… а красное лицо, лицо выродка, делается ужасающим”. Где-то промелькнет теплая улыбка при изображении характерной актрисы мадам Черняк. Ее называют именем героини пьесы А.Гольдфадена “Брайнделе-казак” (по-видимому, за выполнение главной роли). Она маленькая, полная, словно кадка, с белым круглым, как месяц лицом, с японскими глазенками, смешно вобранная, всегда в какой-то несоответственно возраста и статуса одежде. Но душевная доброта, незащищенность и просто талант людяности определяют ее среди инших актеров, делают одной из главных героинь роману. Но Брайнделе-казак - это исключение. Среди “львовских” актеров - ни одной личности. Все они неопределенны, серенькие, забитые бедностью и обездоленностью люди. Единственное утешение для них - это ужин за счет “мецената” в кафе “Монополь” на площади Мар’яцкий, 8, где подают кошерну колбасу и пиво.
“Сален” каварни, вобранный в стиле “сецесии”, задекорований красным бархатом, свидетельствует о том, что “лекаль” достаточно престижным. Здесь установлены три новые, выписанные из Вены, бильярд, есть большая читальня с книгами “писателей края и заграничных” - разными языками. Разными языками и газеты. Хозяин кнайпи, Францишек Гексль, встречая гостей, с гордостью сообщает им, что у него в “лекалю” установлено освещение Ауера и совершенная вентиляция, что можно выпить “кофе, гербату и чеколяду” и воспользоваться телефоном. Это клуб, который играет заметную ролю в жизни творческой интеллигенции города.
“Здесь бедный… художник, который обычно живет в найпидлиший норе, без света, без воздуха и без тепла зимой, находил… комфорт: выгодное сидження, тепло, достаточно много света… интересно общество и развлечение и волновое забвение невеселой действительности - все это за цену нескольких сотикив, которые он платил за чай или кофе. За эту цену он на протяжении целых часов мог играть ролю настоящего человека и имел возможность работать интеллектуально”, - вспоминает поэт “молодомузивець” Петр Карманский.
С любовью пишет Шолом-алейхем о кнайпу “Монополе”, потому что там пришлось ему беседовать с Иваном Франком, который, кстати, владел языком идиш настолько, что был переводчиком некоторых произведений гебрейского писателя украинской. Гебрейский театральный роман, кроме сарказмов, содержит в себе и прекрасные страницы поэтического театроведения.
Гебрейский писатель так же, как и И. Франко, страдает, встречая на сцене “нехватку всякой штуки”, больно переживает отсутствие вкуса или актерскую беспомощность на сцене гебрейский. Его болит, что у гебреив нет театральных школ, “нет меценатов, учителей, учебников, ни азбуки театрального искусства”, что гебрейский театр пасет задних среди инших театральных культур Европи.
Одним из самых значительных факторов подъема гебрейского театра Шолом-алейхем считает труд для него “людей с образованием”. Роль такого человека в романе выполняет тихий суфлер львовского театра (считай: театру Гимпля - Т.С. ) Беня Горгл. Это самое он находит пьесу К. Гуцкова “Уриель Акоста”, переведенную идиш, из которой и начинается его настоящий, а не образован провинциальными газетами триумф. А вторым фактором становится проблема воспитания театром своей публики. Не “все знали, что за пьеса “Уриель Акоста” и кто ее автор - Латайнер, Гордин, Либин или профессор Якоби. Были и такие, которые ожидали, когда в следующих актах им запоют веселую песенку, что-то наподобие “Мойше”. Так по всему “театральному роману” рассыпаны рассуждения, которые, будучи объединенные в стройную систему, способные сложиться в последовательную эстетичную программу национального гебрейского театрального искусства, начала какого Шолом-алейхем сумел оценить и истолковать во Львове. И, без сомнения, не без влияния театра Гимпля и его звездной творчести первых десятилетий XX ст. писатель мог сделать в своем романе вывод, вложенный в уста героини Рейзл, теперь уже большой певицы с мировым именем Розы Спивак: “гебрейский театр, который она когда-то видела во всем его убозстви, мог в такое короткое время подняться к истинному искусству. Тяжело было поверить, что среди гебрейских актеров, которыми она их знала, может вырасти такой гигант, такая громадная фигура, такой большой художник, как Рафалеско”.
Так составим же все выводы писателя вместе, и зажжется фонарь, который осветит гебрейскому театру путь к вершин, куда и готовое, и способное было двигаться искусство национальной сцены. Впрочем, это произойдет позже, когда роман, начатый во Львове, будет завершен.
0 Відгуків на “Гебрейский театр”
Залишити відгук