[...]
залы Редутов, построенные рядом с театром, служили как для развлечений, так и для залагодження всякого рода соглашений в период контрактов. Славились львовские контракты многочисленными собраниями, во время которых решалось множество дел, и громкими забавами, которые никоим образом не уступали тем, которые происходили в инших городах Речи Посполитой. Именно поэтому одним из первых распоряжений, выданных львовской губернией после приобщения Галичины, было постановление, провозглашенное двадцать шестого ноября 1772 года, что позволяла проведение контрактов, хотя на то время всякие съезды и заседания были сурово запрещены. “Ради избежания любых сомнений, - шла речь в отмеченном распоряжении, - данным универсалом собрания и съезд этот, даже на следующий 1773 год, что от праздника Трех Царей начинается и три недели тянуться должен, со всяческим дел земских или частных залагодженням, лишь бы на плохо не были использованы или на заговор которую, всем гражданам польским, как в охваченных воеводствах замешканим, так и посторонним, - позволяем”.
Насколько тяжелой была стилистика поданного выше декрета, настолько легко, весело проходило время контрактов в городе Льва, куда съезжалось панство из целого края с женщинами и дочками. Мужчины улаживали дела арендные и залоговые, покупали или искали выгодных для своих капиталов вложений, а прекрасный пол делал закупы на целый год, молодежь, пользуясь карнавалом, который начинался о той поре, гуляла до умопомрачения.
Контракты были местом сбора шляхты, порой обильных жатв для львовских купцов и ремесленников. Самый громкий контрактовый съезд пришелся на зиму 1795 года, когда, по свидетельству Богуславского, который прибыл в том времени к Львову, на здешнем бруку очутилось Пив-варшави. Открытые приемы устраивали в то время и панство Теодорових-потоцких, и губернатор Уермений, очень доброжелательный мужчина, который любил поляков и даже переходил из словацкой на польскую, и Архиепископ Кицкий, и известная на целую Вещь Посполитую госпожа Косаковска, которая занимала на протяжении многих лет палацик руских епископов под святым Юром, Ольшевски, Баворовски, Тарновски, Мерови, Доминику Дульски, Забельски и староста Калиновский - это далеко не полный перечень аристократических имен, представителей старых родов и огромных имений. Львов, все жители которого насчитывали немного больше как тридцать тысяч, производил впечатление прекрасной и многолюдной столицы. Денег было тьма, ведь сюда вливались миллионы со стороны богатых заезжих гостей, что у муравьев Львова искали безопасного прибежища от военной вьюги. У князя Адама Понинского безумно игралось в карты и выигрывалось невероятные по тем временам суммы. Достаточно сказать, что сам хозяин, невзирая на огромные расходы на содержание дома и принятие гостей, хранил в своей кассе 94.000 дукатов, которые ему достались от выигрышей. Заповзявся, однако, дотянуть ту сумму к уровню ста тысяч. Между тем счастье отвернулось от него, и едва с двадцатью тысячами дукатов князь выехал из Львова. В товарищеском жизни верховодили господин писатель Ревуцки и Михал Велегорски, и, хотя и хватало в таком многолюдном съезде котерий и интрижек, и при том ни один “громкий паштет” - как говорили в те времена - не замутил погожей веселой атмосферы Львова. Зимой, на протяжении целого Стритення и контрактов, - как пишет в своих воспоминаниях Охоцки, - ежедневно бывал маскарад, ежедневно пикник, ежедневно Бургер-баль, везде полно, везде молодежь по два разы с места на место переходила. Прибавить к этому партикулярные забавы, вечеринки по крайней мере у нескольких домах, балле по магнатским дворцам, и везде полнехонько - с того можно себе представить, как в те времена людно и весело было во Львове!..
Невзирая на товарищеские собрания, в городе не уменьшилось публичных зрелищ. Были здесь польский театр Богуславского, немецкий Bulli, что ставили драму, комедию, оперу, балет и пантомиму. Была галерея восковых фигур, которая занимала просторные залы, существовали зверинец и путешествующий цирк, в котором более богатая молодежь брала уроки верховой езды. Через час платились три злотого, а по примеру Ревуцкого, который ежедневно бывал в манеже, здесь господствовала такая давка, что билеты нужно было заказывать за день заранее. Словом, забавлялось без конца, любило к загибу, игралось в карты без памяти и пилось на смерть.
Потому и не удивительно, что, когда с изменением политической ситуации спал из Львова стихийный наплыв, город производил впечатление пустоты и вбогости. По-видимому, с тех времен походит стихотворение из сборников Иеронима Полянского:
O Lwowie, niegdy zabaw wszelkich wynalazku!
Peіno w nim byіo ludzi, peіno wszкdzie wrzasku
Dawniej, gdzie czas przepкdzie, gdzie pieni№dze straciж
Nigdzie, tylko we Lwowie, choжby и przepіaciж.
Lecz min№і juї czas dawny, niema w nim tej chluby
Znikneіy owe stroje и fioki и czuby.
Срок контрактовых собраний был изменен 28 октября 1796 года распоряжением, в котором завещалось, что с 1798 года контракты будут начинаться с первого февраля. В то же время власть заверяла, что заботится о соблюдении общественного порядка на улицах, а также об обеспечении города соответствующими запасами пищи. Правительство также обещало всяческое содействие и помощь относительно добропорядочных требований, выражая со своей стороны надежду на то, что “каждый права на содержание публичного покоя и имея в виду добрый полицейский порядок якнайчиткише придерживаться захочет”.
Подробное описание львовских контрактов с того времени подает Юзеф Рогрер в своих воспоминаниях о путешествии Галичиной зимой в 1802 году. Время контрактов было тогда решающим для львовского купеческого мира. Когда же контракты не осуществляли надежд, львовяне жаловались на долгий год, плохие времена. Толпа гостей наполняла о той поре магазина модных товаров: Наґажевского, Маховского, Цлетса, Кобервейна и братьев Блиргерив, тогда как госпожи делали закупы в жидовских гендлях Цудика, Балабана и Ґоцля. Гуляли не только взрослые, но носилась и детвора на детских забавах, уряджених метром танца Куртцом, ельзасцем по происхождению.
Сливки общества так же бывали на редутах (костюмированных балях), которые уряджав распорядитель немецкого театра Булль в им же построенных залах редутов на площади Сastrum, только не принимали участия в танцах. Выплясывал зато человеческая общественность, перебраний на краковяков, пастухов, турков, валахов и испанцев. Жиды, мурини и средневековые рыцари, закованные в сталь, кружили залами или тиснулися возле буфету, в котором подавали мороженое и холодники.
Наибольшая гармония, по крайней мере внешне, господствовала между местными и немцами. После театра собирались обычно в первоклассном ресторане “Под тремя крюками”, удерживаемому Зожой Гоффманом, где так же продолжались шутливые дискуссии на разнообразные бегущие темы, щедро скроплени “Erlauerem” или маслячем (сладкое венгерское вино - прим. перекл. ). Настолько же посещаемой была каварня Леваковского, который ради привлечения немецких гостей говорил с ними их языком.
Дела полагоджувалися главными вечерами, между шестым и девятым часами, в залах редутов, тогда как в позаконтрактову пору самое желающее собирались в казино Гохта при иезуитском саду (теперь дом сейма). Вступление в залы редутов во время контрактов стоило пятнадцать крейцарив, за порядком присматривали комиссар вместе с караульным офицером. Тот присмотр был всегда убыточным, поскольку контрактовые гости отмечались, возможно, необычной для немцев сердечностью при взаимном приветствии, но никогда не давали повода к вмешательству стражив порядка. В большом зале делались дела, причем главную и заметную роль играли адвокаты. Дзержковски, чрезвычайно тилистий, вобранный в польский строй, любя пощеголять своей эрудицией, всегда собирал вокруг себя в круг многочисленных слушателей. Остроумный, скорый к пирушке Венгленски и Новаковски, товарищ Радзивиллив, были столбами львовской адвокатуры, держа в своих руках дела не только галицких жителей, но и землевладельцев из Волыни, Украины и российского Подолья. Если торги шли в главном зале, попойка лучше всего происходила в боковых комнатах, где тесно кружили стаканы, наполненные горячим пуншем.
Контрактовые гости размещались преимущественно в помещениях, за которые платили в целом от десяти до пятидесяти дукатов, заказанных в частных домах на время съезда. В период контрактов семьи владельцев тиснулися как могли в каморках от двора, отдавая свои жилищные комнаты приезжим. Лишь в тот способ они были способны покрыть высокую плату, которая не уступала ценам помещений в Вене. С этой точки зрения интересны данные подает немецкий путешественник Кароль Файерабенд, который посетил Львов 1798 года. Несколько небольших комнаток, без мебели, стоило на то время от восьмидесяти до ста двадцати дукатов годовой, а владельцы кам’яниць были настолько самонадеянны, что скорее допускали, чтобы помещение озоровало, чем должны были бы его сдавать по низшей цене. Отдельной обмеблированной комнаты невозможно было достать меньше как за шестьдесят дукатов на год.
Часть контрактовых гостей, менее прихотливая, поселялась в жидовских домиках, густо рассеянных между теперешними улицами Ягеллонской и Городоцкой. Правда, некоторые контрактовци должны были приставать к грязному дому, в котором, кроме топчана на полу, хромого стола и треноги, не было никаких выгод, а комнатную прислугу представлял плюгавый мышонок. В 1802 году существовала во Львове одна единственная гостиница в европейскому значении того слова, удерживаемый Гохтом. Там, кроме матрасов, можно было найти и умывальник, и специально наученную прислугу. Однако тот рай кусающихся цен был доступен лишь счастливым избранникам судьбы.
Невзирая на все эти неудобства и цены, контрактовые гости возвращались во Львов карнавальной поры, совмещая дела финансового пошиба с развлечениями. Такой порядок вещей существовал вплоть до 1808 года, с тех пор, как срок начала контрактов перенесли на двадцать четвертое мая.
[...]
С контрактами, которые в более поздние годы начинались допиру в первых числах июня, совпадали две ярмарки. Шерстяная ярмарка вошла в обычай лишь с 1837 года и длилась неделя, то есть из первого по седьмое июля. Внедрение шерстяного торга во Львове должно было предотвратить выгоду со стороны старозаконных перекупщиков, которые, странствуя от двора к двору, скупали шерсть за ними же установленными очень низкими ценами. Город, надеясь на значительные доходы из той ярмарки, построил за три тысячи злотых шопи для размещения шерсти, не беря теперь от продавцов ни одной оплаты. Те здания расположились на свободном месте возле иезуитского сада. К сожалению, и несприятлива погода, и скрыты интриги посредников, которые боялись ярмарки и потому выкупали готовые запасы шерсти из более мелких овчарен, повлеклись до того, что уже первый шерстяной торг на львовском рынке постигла позорная неудача. Через дожди, которые беспрестанно шли на протяжении мая и июня, многие владельцы, хоть и не продали своих запасов жидовским гендлярам, отложили стрижку на июля.
Поэтому на первую ярмарку было доправлено едва 1700 центнеров из первостепенных овчарен: Войцеха Голуховского, Борковских, Любомирских, Сап’егив и Семинских, но и и небольшое количество товара не нашло покупателя, ведь едва двое загородных купцов появилось на торг. Еще хуже пошло в следующем году, когда отбиты охота первой неудачей владельцы довезли только 1450 центнеров товара. При том не удивительно, что загранични купцы не появились на такую сравнительно мелкую закупку. И хоть производители грозилися, мол, в следующих годах львовская ярмарка будет более численной, однако к счастливому розвой тех торгов не дошло, и с 1855 перенесены они к Бродам.
более Успешным должна была быть ярмарка на святой Аґнєшки, что выпадал сначала на январские контракты, а затем был перенесен на июня и канул в забвение. В 1856 году его сократили к сроку от 26 июня до 4 июля. С этой целью назначенно площадь Голуховских местом продажи сиривцю, а Галицкая и Бернардинску площади преобразовано на торговища коней и телег. На площади Фердинанда (теперь Мариацка) должны были продаваться фабричные и бакалейные товары, на площади Castrum - дерево и горшки. Та новинка имела успех в первый год, даже невзирая на слякотно, который ознаменовал открытие ярмарки. Не хватало ни покупателей, ни внедрение американской рекламы, о чем свидетельствовали надписи, вмещенные на некоторых товарах, которые извещали что-то наподобие: “Локоть полотенец за четыре цента!” или “Три шклянки кофе за крейцар!” Один здешний продавец пряностей даже удался на способ - перебрал своего парня в оригинальный восточный строй, благодаря чему возле его палатки долго господствовала давка, а его рожки, ледяной сахар, фиги и финики имели безумный спрос. В следующих годах ярмарка св. Аґнєшки потерял вкус новизны и отошел почти вполне в забвение.
Летние контракты играли в городе Льва важную роль также и учитывая товарищескую жизнь. Улицами и в местах прогулок сновали исчислении новые или по крайней мере обновлены экипажи из панями, вобранными за свежайшей весенней парижской модой. Главной поставщицей модной одежды для большого мира была модистка Папиусова, которая получила себе успех на тюле, тканях из газа, искусственных цветах и кружеве. Опытной в вопросах моды и светского этикета, особенно для пань и паненок, которые только что выходили в свет, была жена губернского советника Людвика Бобовска, которая умерла 1855 года. Была то салонная дама в полном смысле слова. Статная, элегантная, красноречивая, интересовалась всем и обо всем знала. Маткувала паннам на балях, давала замужем женщинам совета относительно одежды, уряджувала доброчинни фанту лотереи и - как все лица, которые занимают значимое место в обществе, - имела вокруг себя много сторонников и недоброжелателей.
На контракты прииздилося не только ради дел и забавы. Не одни родители, щедрее благословленные потомством, чем состояниями, везли на львовские контракты созревающих или перезрелых панн, которые искали себе идеальных мужчин, которые бы не допытывались о приданом к браку. Не один юнец из дальнейших сторон Подолья или Покуття спешил на одолженные деньги к Львову, чтобы, блеснув шиком и позирной успеваемостью, поправить свое шаткое положение. Словом, летний карнавал во Львове играл в давние времена ту же роль, что сегодняшние курорты. Однако стоил наполовину более дешево.
Контрактовая публика не могла пожаловаться на недостаток зрелищ. Не считая павильонов с панорамой и зверинцу, предназначенных для широкой общественности, на арене под иезуитским садом разбивал свои палатки путешествующий цирк: Рентца, Шлецака, Гинза. На том же месте Каминский ставил драму “Карл ХІІ под Бендерами”, украсив военными конными показами, “Битву под Полтавой” и “Разбойников” Шиллера.
В целом во время летних контрактов Львов оживлялся к наивысшей мере. Было людно в театре, магазинах, каварнях, на прогулках весело и гамирно. Анонимный автор статьи, вмещенной в “Rozmaitociach” за 1825 год (Вацлав Залески?), свои впечатления о летнем карнавале Львова заканчивает такими словами: “Желаем в дальнейшем контрактам таких счастливых времен, чтобы меньше было желающих одолжить деньги, больше тех, у кого есть что одалживать, больше арендаторов, чем аренды, больше тщательных должников и меньше упрямых кредиторов, больше мужчин, чем паненок, которые готовятся к супружеской жизни, - и тогда контракты были бы единственной забавой и самым успешным укладом посвященные, купцы бы не жаловались, хоть, может, и менее подходяще, на малое количество покупателей, театр - на немного сторонников”.
[...]
Инакше высматривает ярмарку под Юром на картине Галинского, здешнего художника, написанной около 1845 года. На литографической репродукции той композиции, выполненной в типографии Пиллеровской, площадь под святым Юром заполнена конурами, телегами, товаром. Среди палаток - кипы изделий бондарных, пылают очаги, снуют толпы людей, занятых покупкой разнообразных вещей. В том, что картина не была наименьшей мерой фантазией художника, легко убедиться из описаний в местных журналах, выданных между 1849 и 1859 годами, то есть в период наивысшего расцвета тех ярмарок, также из картины известного местного пейзажиста Лягна, литографическая репродукция которого содержится в сборнике гравюр библиотеки Павликовских.
По левую сторону площади, со стороны парка Скриньских, сейчас занятого в значительной мере новыми зданиями, становились обычно в ряд огромные телеги с бондарными изделиями, которые вздымались, как староримски боевые башни на спинах слонов. Возле них разноцветными кругами блестели огромные запасы разложенной на земле посуды - глиняного, каменного, фаянсового. Хозяйки, выбирая какой-то горшок, звонили у него, что в сочетании со свистом вымалевывающих в белые полоски глиняных коньков, который выдувало младшее поколение Львова, творило импровизированную серенаду. Свинина, которая шипела на пательнях, выставленных на очагах, разжженных под открытым небом, на милю дразнила нюх гостей тех рестораций “под солнцем”, как их называли на львовском жаргоне. Не презирали они и теплой воды, в которой варилось м’ясиво или колбаса и которую называли помпезно росолом, что служил бесплатным приложением к мясному кушанью. Черные глиняные миски и деревянные ложки не первой свижости составляли сервиз тех недорогих столовых, в которых гости беседовали стоя или присев на песке, который укрывал всю поверхность площади. При ресторацийними ярмарочными лотками тянулись ряд лотков и яток, заполненных обычным святочным товаром. Медные медальоны, яркие образочки Иисуса Христа и Матки Божьей, рисованные крикливыми красками, в рамках или без рам, занимали одну половину товара, который странствовал по кругу по все более важные галицкие видпустах и ярмарках.
Вторая половина ярмарочных яток была посвящена светским безделушкам. Вбирали глаза хорошие стяжки, зеркальца, вправленные в позолоченные бумажные рамки, деревянные куклы с уродливыми лицами и формами Венеры Готентотской, ножики за грош, звани перочинными, и много инших игрушек, на какие мищухи смотрели с презрением, а деревенщины - с нескрываемым увлечением. Здесь так же скоплялась детвора вокруг кип архипримитивних тарахкалець, выстроганных из белого дерева скрипок, тележек и упряжи для кукол, сделанных не слишком зґрабніше, но сильно и крепко, разрисованных в фантастические цветы, в которых теперешние любители изделий краевого промысла обязательно открыли бы для себя интересные народные мотивы.
Посредине площади выделялись ряд палаток под полотняным накрытием, нап’ятим на овальные дуги, украшенных сосновым гиллям с вонзенными позолоченными орехами. Уже издали доносящийся гвалт и отзвук громкой музыки, что пригравала к танцу, вистовал невеждам, которые приближаются к святыне Бахуса и Терпсихори. Пилось здесь и танцювалося до упаду. Напротив тех громких палаток расклались со своим сладким товаром пряничники во главе со старым Ловицким. Львовские пряники сызвека слыли устоявшуюся, поскольку покупка “юрашка” для детворы было моральной обязанностью каждого почтенного отца семьи. Уже в первой половине нашего века производили пряники ванильные, кофейные, померанцевые и миндальные, только новинкой у нас были прияники украшенные, что представляли гусаров с усами, дитвакив в сповитку, корзины и сердца, которые впервые появились на святоюрсему ярмарке в 1841 году.
Целую правую сторону площади занимали телеги с товаром, творячи две главных улицы. Кто-то их метко назвал “тлуста” и “тепла”. В “тлустий” улице блестели желтые ломти солонины, збаразьки колбасы творили фантастические гирлянды, шкварки и грудинки будили алчность нищих. Жида в ту сторону не завлечешь даже за деньги. Вместо этого упорный шваргит старозаконных перекупщиков встречал прохожих на входе второго поперечного ряда, заваленного топорами, епанчами, пасами, шапками, тулупами. Хитрый жидок, вобрав холопа в новый зипун и высокую баранью шапку, вел его к надтовченого зеркальцу и выкрикивал с удаваним увлечением: “Глянь, Иване! Не выглядишь ли ты, как господин староста!” Однако, по длинном крике и битье ладоней в знак согласия, только что дело окончилось, как бедный Иван випихався, нередко и кулаком, за порог путешествующего магазина.
Шумиха, пыль и давка на площади святого Юра были признаками удачной ярмарки, на которую спешили не только толпы крестьян из околиц Львова, но и почтенные многочисленные сонмы городского более утонченного люда. Хватало между ярмарочными ятками и храмов народного искусства, если так можно назвать палатки акробатов, жонглеров и инших безкостих, которые содержались вблизи телег, что своими размерами и формами напоминали Ноев ковчег. С 1849 года до момента соединения Львова железной дорогой с западными провинциями монархии датируется - как здесь уже вспоминалось - время наивысшего розвой святоюрских ярмарок, на которые начали съезжаться купцы из Вены, Праги, Берна. Не разбивали, однако, они своих палаток под святым Юром, только раскладывались с товаром в гостиницах: английскому (теперь дом Сберегательной Кассы), Лянга (теперь французская гостиница) или же в Жоржа.
В следующих годах, поощренное растущим бытом, съезжалось в том времени к Львову каждый раз большая гроздь нездешних купцов.
Перевела Марьяна Савка
0 Відгуків на “Контракты и ярмарки Львова”
Залишити відгук