Город Львов

Тройной Львов то есть Хроника города Львова

самым Благородным мужам, господам советным сената Львовского

Большую неприятность нанес бы прославленному имени вашему, если бы найобширнишими похвалами, которые поступают из целой Польши, не оценил Львов, чьей выдающейся частью вы являетесь, какой устами целого королевства провозглашенный украшением и защитой руских земель. Этой ли одним рассказом еще больше к славе его приобщиться, еще ярче ли, где только можно, говорить о славе, так как переполнено все панегириками? Не возражал бы аплодисменты всезагально известным именам большинства инших городов, потому что Рим столицей мира, учителем мира, Антиохию боголюбивой, Дамаск глазом востока, Панормий житницей Сицилии, Тюрингию светом Германии, Гибернию родиной святых, Антверпен жемчужиной городов, Флоренцию светочем Лацию, Венецию царицей моря осмеливаемся называть. Действительно, такие сфальсифицированы наименования никто не может отрицать, так как они пролились из председателя сказочного поэта или капризного ритора, чьи молодые таланты, преимущественно, больше всего изобилуют вишуканостями обычных слов. А Львов, не в коротком высказывании доморощенного провозвисника или языком учителя риторики, скрытого автора, но в публичных высказываниях найобширниших состояний королевства названо украшением и оплотом Руси, и в большем свидетельстве и прославлении не нуждается даже сама зависть. Где же взять хвалу для мужа большого имени, увенчанного пальмами, что славу того целого свободного государства поднесет к небесам? Кроме этого, я не осмеливался к такому достоинству что-то от себя прибавить; только аплодисменты такому пышному собранию, а льву вашему, который поселился под солнцем сарматки, я решил прибавить великолепие историческим факелом, хотя этот факел

“только любовь к отчизне сильнее всяких оснований”

передала мне, чтобы в пересказывании домашних дел кому-либо (можно уступить) красноречием, но в тщательных исследованиях никому не уступал старательность, и эту незначительную дань, надлежащую моей родине, повернул я к священной вашей казне. Так как даже Львов сам требует сказать, как дела имеются, большие относительно моего участия, большие относительно образованности, если какую-то имею, стремление к которой доныне в школе лона материнского ребенку привитой, с молоком материнским под проводом отца парню влито, наконец на протяжении целой жизни сделано самыми дорогими.

Без сомнения, сенат ваш ставил власть за мою Минерву, откуда и походят ее самые многочисленные таланты, потому что, пользуясь словами Сенеки , плебея рукой из нечистот вытянул, и, чтобы больше распространялся среди простого люда, пэром благородным с помощью семи мужей своих, начальников моих, перед именами которых благодарный встаю, над родовым гнездом вырос и тем же пером, которым первая счастливая судьба подписана, отличиям раецким Муз моих предгородских приписал. Следовательно, стольким именам имя мое решил вашему покорить. Когда же инший способ благодарения не совсем подходит, то же перо, от родителей ваших принято, к родительским анналам наострил, те фасции городские хронике народной покорил, чтобы родину, которую мне судьба дала для рождения, ни ливийцами для роксанив незапамятной, ни святыми предками вашими доныне не сделал мраморной, но из кирпичной литературной, из руской римской по мере сил своих сделал. Действительно поскольку никто не пренебрегает художником, разве что не знает его искусства, вы же потому что и науки хорошо знаете и тех, кто ими достойно занимается, ненавидеть не можете, Львов также мой литературный вместе с его архитектором братской рукой примите, в кирпичном долго, в литературном вечно живите!

На герб города Львова
льва, который передними лапами держит три холма, отмеченного звездой:

И
От небесных звезд и от гор, что высоко вершини подносят
Нет на свете ничего милиш, да и не нужно.
И рускому Львову, который эти даров имеют достаточно
Ничего не могут уже даты земля ни небо.

II
Между триумфальных отличий горы, лозой покрытые
Гнея Помпея они, говорят, сделали вождем.
Из неба ухватив звезды, словно обычные трофеи
Их раздавал для своих - ни один еще так не делал.
Только одному русинскому льву и горы, и звезду
Рим, ликующий сам, будто дань отдал.

Йозеф Бартоломей Зиморович

ЛЬВОВ РУСКИЙ

Три Львова в одном я открываю:

1270. (Здесь и дальше - год. Прим. ред. ) Первый руский, заложенный Львом, княжичем руским, а скорее начатый, чем построенный, и потому, как все творения давности, бесформенный, незугарний, грубый, больше к военным укреплениям, чем к городу, подобный, сначала Львигородом назван.

1340. Второй немецкий, принятый раньше от русинов Казимиром Большим после капитуляции, как все свидетельствуют, очищенный польским пламенем, измененный лучше каменными мурами, саксонскими правами, тевтонской залогой, названный Лембургом.

1551. Третий, что стал после двух предыдущих польским, которым и до сих пор остается. Первобытные жители, что согласно с местными обычаями жен брали среди ляшских девушек, постепенно перерождались, потому что исчезли чужие обычаи потихоньку, и изменилась народная культура, и местный язык воцарился над чужим.

Пусть кто-то удивляется стольким лицам одного города, ведь и люди, и свои царства имеют свои чередування, вращение и падение. Вот Рим, вечный город, от которого, кроме древнего имени, ничего иншого не осталось, или, как говорит панормитанский поэт:

не “Побежден Рим и уничтожен победителем”.

Следовательно, возвращаюсь во Львов, названный мной тригороддям, и все, достойное знание о каждом из них, что смог исчерпать из домашних анналов, делаю известным.

Первым из правителей Руси и основателем Львова был князь Лев, найстарший сын Даниила, короля той же южной Руси, а внук Беллы, короля венгерского, по Констанции, сильный благодаря многочисленным связкам монархов венгерских и польских. Так как в те времена короли польские не размышляли по крайней мере об обиде достоинства своего маестату, когда брали руских князивень к общему ложу и берла. Да, Казимир, вступив на королевский трон, Марию, дочь Владимира и Аннн, родную сестру Константина и Василия, кесарей константинопольских, сделал себе женой, полякам королевой, а Болеславу Смелому матерью. За тем же примером три Болеслави - Смелый, Кудрявый, Белый, а кроме них Мечислав, Казимир, Владислав перемешали королевскую кровь со всеми почти князьями рускими через брачные связки. Вот почему также обладатели Руси, будучи (между собой) через дочерей в кровных связках, когда случались тяжелые войны, посылали своих зятьев.

Роман, дед нашего Льва, Казимиру, сыну Кривоустого, родственнику по Елени, княгине белзький, сделал выгодное дело против Мечислава Старого и даже раньше захватил первенство в битвах, а при реке Мозгава достал много ранений. Лучшей была судьба Данилови, отцу Льва, который оказал поддержку Болеславу Стыдливому, так как моравив, укрощенных железом, привел к послуху, который они нарушили. Поляки своякам и соседям своим, которые когда-то отброшены популярными действиями верховных влад, еще медленнее, чем своим родственникам, предоставили взаимную услугу. Так как действительно, жажда господства, привлекательнее всех страстей, нередко связывала обидвох между собой: поляков, которым выдавалось, что растут на гибель им, русинов, которые кричали, что поляки под видом помощи себе добывают победу.

1202. Таким образом, после того, как скифы, наибольшие варвары из всех варваров, из Каспийского моря вынырнули, как из бездны, обессилевшие от голода и бедности и готовые к всевозможным безобразиям, опустошив обе Азии, куманив, гетив, половцев, распылив их лишь только бряцаньем оружия и конским топотом, или выбросив их из жилищ с тамтого стороны Танаису и Меотиди, ворвались даже к Херсонесу Таврического и уже нависли (угрозой) над спинами русинов. Даниил Романович, который на то время именовался королем руским, первым почувствовал силу татар и союз с ними использовал, на что охотно пристали скифские послы, и тем своим примером целую Русь перетянул на сторону скифов. А звидтам русины, пригничени татарской угрозой и необходимостью, которой даже боги подчиняются, оторваны от поляков будто стихийным бедствием, через наибольшее преступление, христиане с магометанами, спориднени против близких, использовали засады, оружие, силу, объединили руску ловкость со скифской скоростью и своими председателями свели мост к Польше. Скифы, подбодренные такой снисходительностью русинов, потому что уже почти целая Татария перенеслась на Русь, чаще появляясь из пограничных ее тайников молчаливой толпой, випереджуючи весть о своем приходе, (проносясь) через обе Польше, Силезию, моравию, Венгрию, неистовствовали в пожарах, убийствах, розпутах и отовсюду взыскивали в Руски недра добычу, как к какому-то огромному разбойничьему логову; снова и снова невинной кровью помечали свои пути в Польше, полишаючи за собой нарушены могилы, оставляя полумертвых, лишая опустошенные поля пахарей, аж пока свою жестокость не угомонили убийствами, а похотливость безстидствами, и ненасытная жадность варваров не вдовильнилася грабежами.

[Лев отдан татарам в залогу] . Наибольшая часть этих поражений - Лев Руский, заприсяжений союзник варваров, надзиратель дорог, председатель войск, творец машин в завоеванных твердынях, захватчик и подильник добычи, захваченной у соседей. Так как совсем еще молодым был отдан отцом Даниилом татарам в заложники и в их шатрах наловчился к всевозможным дикостей, и легко подобием обычаев грубого народа к себе притягивал души (людей).

1240. Тогда признан самым знатным, неотъемлемый спутник татарских вторжений, отправлялся как солдат из Кайданом и Баттой, тиранами ужасного имени, которые Венгрию и Польшу железом потопили в крови, осквернили огнем, опустошили грабежами. Наконец насытившись таким разбойничеством, Ногаеви и Телебузе, самым кровавым татарским князькам, поднес княжение в Польше и оказал помощь, собрав многочисленное войско из руских добровольцев.

1259. Наконец из этого королевства, найнегиднишим образом убийствами, пожарами, грабежами опустошенного, кровавой разные, совершенной против побежденных в Сандомирскому замка, вообще всех несчастий, нанесенных татарами польскому народу вне законов войны, исключительный подстрекатель, помощник и доверен Ахат восстал. Однако такого рода услугами алчные руки скифов, которые считают позорным жить иначе, как из грабежей, смог склонить (на свою сторону), но, тем не менее, на Руси случается и скот свободен, и люди, как что-либо очевидно, приводят с собой пленного, не учитывая ни на святыне, ни на неосвященные здания, но, поскольку Польша не в состоянии (дать совет) своим преступлениям, отнимая союзников у врагов, и эти прихлибники скифского братства достаточно варварской шуткой отдавали голос.

Когда Лев понял, что его волк за уши схватил, решил как можно скорее обеспечить безопасность собственную и имениям княжества, которое между кувадлом поляков и молотом скифов находится, чувствовал себя более безопасным и летом, и зимой, когда был окружен охраной. Поскольку жадные к богатой добыче татары ежегодно опустошали нападениями Руску землю, все господа, задумывая охрану для большого количества беззащитного люда, закладывали укрепление или на стремительных холмах, или между недоступними болотами, понимая, что наезды неприятельские не только силой оружия, но и твердыней стен сдержать можно. За их примером наш Лев принялся строить твердыню.

1270. Твердыня Львовская возводится. Усмотрев впрочем на самой граници своей провинции гору, вида оборонного, снизу лесистыми долинами будто засовами опоясанную, а доступом к верхушке очень досадным (что может сдержать врага, потому что тяжело дышать на такой стримнини), сейчас же на ее верхушке замок из брыл, там же же выломленных, построил, изгородями и крепкими частоколами окружил, в каких поскладав княжеские клейноды, сокровище, трофеи, арсенал, и сам, чувствуя себя на этой верхушке более безопасным, заложив здесь столицу свою княжескую.

Эта гора, сначала названная замком, создала позже у своего подножия болотистые преграды для города Львова, достаточно гадкие и не улучшившие никакими человеческими помыслами. В конечном итоге князь нашелся лишь зиму в этом замке и через невыгодное помещение, которое постоянно обдувалось жестоким северным ветром, также и через невыгодность подъема, которым едва поднимался запыхавшийся скот, возненавидел это место.

Замок Низкий строится. Недалеко второй замок, более приспособленный к жилью и для обороны, поставил в заболочений местности, а более высокий назначил для надежного хранилища от приезжих чужестранцев сокровищ, которые там сохраняются на случай войны, и жена со стражей денно и нощно без сна охраняли (сокровище). А княжеская служба, например дворня, стражі-сторонники и инши придворные, должны были быть всегда готовыми к выполнению барских заповедей. Они заняли промежуток между обоими замками, поселились в построенных спешно лачугах, и было там постоянное движение туда и сюда; так без предыдущего замысла создалась первая подобизна переходности, перерезанной улицами, вроде местечка взаперти. И с тех пор вплоть до наших времен это предместье заселено русинами, а скорее армянами и жидами, и доныне существуют святыни, ими построенные, так как их предки еще при господстве Льва осели на подножии этой горы.

Между тем татары, враги Божьи и человеческие, не переставали грабить Русь, которая так (отчаянно) защищалась, забирая людей и скот, через что крестьяне, вигнани из своих жилищ, ежедневно толпами убегали во Львов в таком количестве, что ни на взгорье, ни в застройках на долине поместиться не могли. Лев был предупрежден о таком нашествии с целью очистить подзамковые сады от той голи в долине, ниже стремительных укреплений обоих замков, что густо позарастала лесом и, собственно говоря, предназначалась для застройки города, в свое время была для укреплений охраной, откуда можно отбивать натиски неприятеля, который поступает. Скучен табун меньше заботилась о будущем, и, чтобы только могла избежать когтей скифских гарпий, считала выгодным любое пристанище, им указанный. Быстро принялись вырубать леса, рощи и ставить дома из того же материала.

, Чтобы беспорядочно не оседало такое весьма смешанное общество, распределил ее был сам князь, согласно с общественным обычаем, по народам, которые составляли население города, на четыре участка, то есть: для русинов, как своих, (предоставлено) сторону более выгодную с востока, для евреев и подобных им правовирних сараценив из полудня, для армян и татар, которые привыкли к общему обществу, определенно (участок) из севера, а для себя и своего двора избрал Лев часть западную, потому что предварительно она уже была застроена замком. Из стольких народов, которые отличаются между собой языком, обычаями, обрядами и вероисповеданием, складывалась придворная свита Льва.

Татары, согласно заключенному договору, зимуя по селам, занимали ближайшие зимовки среди выгодных собственных объединений, а много из них творили вспомогательную княжю сторожу. Из тех же некоторые приблуди, которые везде таскали за собой своих вшивых домочадцев, шкарадних дитисек и их матерей, больше подобных к видьм, разъезжали везде на телегах и, будучи в восторге от такого большого количества плодовитой земли, соблазнившись достатком, легкостью добычи и значительной платой, отреклись собственной земли и поселились здесь. И часть города, назначенную князем, заняли. Чтобы, однако, мужской их род не исчез в одном поколении, от дев сарматок, тайно похищенных невольниц, которых затребовали из-за телесной красоты и подобизни, понароджували (себе) визволенцив, а позже, когда вместе с Русью подпали под власть поляков и увлечение или похищение сабинянок было запрещено, то руски матроны слишком бридилися теми правовирними, и со временем их стало меньше. К сим порам живой памятью о нечестивом народе является окопище, расположенное под высоким замком, а в анналах истории улица, которая сегодня ведет от Краковских врат и зовется Краковской, два века потому имела свое название от татар.

Армяне от тех же татар, переходя по-приятельски через Большую Азию, были сдвинуты из своих осидлостей наглым толчком и потому шумом загнанные на Русь, сначала были в нижней службе между пехотинцами, а позже, загнанные толпой к скифским рот, могли отмечаться рыцарскими доблестями, получив вольность. Однако, будучи христианами, объединенными между собой обществом и абсурдным шалом к Магомету, а также имея характер, подобный через нечеловеческую преданность на татарский, к чему частично привыкли монархи, легко перешли под хоругви Льва и, как военные, заняли из его воли всю четвертую часть города.

Еврейские пиявици, которые привыкли жиреть бедностью соседей, непрошеными к полным руских амбарам проникли под вывеской купечества подобно крысиным стаям, когда их соперники татары среди Роксолании заложили распределитель своих экспедиций, действительно выгодный для торга из чужой добычи. Львов уже тогда был намного большим обычного разбойничьего гнезда, где просто расправлялись с невольниками, считали (деньги) и все абсолютно от грабителей отбирали и составляли. Этим занимались определенные лица, которые продавали на счет и меру, а в действительности за бесценок, согласно с обычаем, свойственным всем разбойникам, что “легко добыт товар быстро сбывать”.

Когда же между народами разнеслась весть о таких всезагальни торги, ловкие купцы даже из заморских краев, позбигалися на Русь через скалы, огонь и море тлумами, а из всех, жадных к выгоде, самыми первыми (совпали) шабашники, которых, по словам сатирика, кроме желания, принуждает гнаться прожорливость. После них работорговци-сарацени еще имеют опыт издевательства над людьми, а также евреи, которые продавали лохмотья, утварь, меняли деньги, а иншим азиатским пентаполитанцям, похотливым к подобным развлечениям, за высокую цену продавали хороших мальчиков, выкупленных как рабов. Все эти народы тянулись с самых отдаленных краев к Львову, словно на золотой удочке, и заняли, как уже говорилось, четвертую часть города.

Сараценив выгоняют из Руси. Плодовитое еврейское племя разрослось к бессчетному; сарацени, известные из неверия у Христа и похищения христианских мальчиков, были изгнаны из целой Руси, Однако улица, на которой они когда-то жили, хотя и оставленная ими, сначала называлась Сараценской, позже, от похищения названа Зарванской, и доныне носит позорное имя.

Считаю ненужным писать о русинах как о пришельцах, так как это естественной побег этого ствола и настоящие туземцы; откладываю для следующего рассказа немцев и поляков, потомков которых более ранние народы, как переваренных, составили к своей сумке.

Это незугарність души, которая размышляет, не запретить ли спешащему пэру дальше продвигаться вперед, (описывая) объединены старания Руской государства разрушить целый мир, со всех почти стран до себя приобщить колонии, народы, которые одним лишь небом между собой отличаются, и сделать гражданами одной республики. И каждый подивлятиме корону Польского королевства, составленная в одно кольцо из Литвы, Руси, Прусии, Мазовии, Ливонии, Жемайтии, как раньше Рим, общая для всех родина, что сам вырос на руинах Альби и однажды тех же чужестранцев сделал гражданами. “Посмотри на большинство тех, кому лишь неизмеримые города дают пристанище”, - писал когда-то самый умный его гражданин, - “Большая часть этой толпы лишена родины, из свободных городов и колоний своих, из целого в конечном итоге мира постикалася. Одних привела амбиция, вторых необходимость общественного долга, инших жажда роскоши, поиски богатого и выгодного места службы, еще инших стремление к свободным студиям; кого-то притянула дружба, кого-то трудолюбивость”.

Так этот город из четырех народов, как из четырех стихий, составленное; от имени своего основателя взяло название Львигород; неизвестно, однако, согласно с ли волей князя так названо, дворяне ли его (так назвали), чтобы понравилось (обладателю), так как прецинь Киев, Владимир, Константинив, Ярослав и инши достопамятные города получили названия от своих основателей.

Герб Львова. Герб же, предоставленный этому городу, не от короля зверей, но от князя Руского берет свое начало, что подтверждают остатки самых давних достопримечательностей; а также северная звезда, которая сопровождает этого солнечного зверя. Уже даже в самые давние времена этот торжественный знак нашего Льва употреблялся большими понтификами, императорами, королями. Был предоставлен (этот герб) Александрии, как от первооснователя, потом Риму Львом IV и многим иншим городам. Однако странствовал он по разным землям, аж пока нашел себе место во Львове, где и доныне находится. На самом ли деле тот же князь взял этого зверя за эмблему, подходило ли это городу, до тех пор не прославленному символом, не осмеливаюсь утверждать. Более достоверным я считал бы (эту мысль) изобретением следующих веков, когда стало звичаем глумиться даже из христианских имен или создавать из неизвестного химеры.

К сим порам я говорил о первых зародышах города, который восставал во времена военного лихолетия, а теперь приступаю к описанию его роста и начала истории; того, которое является значительно удаленным от наших времен, а потому кажется таинственным, я коснусь только скупым пэром. Так как, как говорит поэт,

“Потому что, на что смотрим мы поодаль, через толщу воздуха
То, пока сделается более малым, расплывчатым показаться должен
И нечетким”.

Единственное, о чем могу сказать без всякой загадочности, что Львов превзошел разрушенные Киев и Галич.

Как только Лев свел Высокий Замок согласно с тогдашними правилами градостроения, то сразу же перенес туда все свои сокровища, не полагаясь больше ни на Киевская, ни на Галицкая твердыни, из которых первая от соседних татар, а вторая от близких угрей была в опасности. С тем обладателем также прибыли во Львов и самые драгоценные сокровища, собранные стараниями и давней сберегательностью его предшественников, как вот: драгоценные клейноды руских князей, митры или короны, осыпанные жемчугами, княжеские троны, пурпуровые одеяния, щедро расшитые золотом и жемчугами, и инши красоты, которые чествовались как героями, так и простым людом. В этой же казне находились трофеи, что от начала города татары были взяли у поляков. По примеру князя пошли также дидичи меньших народов вместе со своими домочадцами, во избежание постоянных вторжений скифов, которые безжалостно истаптывали их земле.

Прибытия Констанции к Львову . Двор Льву увеличила также Констанция, не иметь, как некоторым ошибочно кажется, а мачеха, которая порядочностью обычаев и благочестивой жизнью заслужила почет пасынка. Действительно, если бы она сама родила такую зверушку и питала его детство, согласно с римскими обычаями и здоровыми установками, то это львенок, такое дикое, материнской лаской превратила бы в ягненка. Так как много значит найти в жизни школу добродетели, всосав ее с молоком (матери), наловчившись к богатствам и почестям. Этого от роду недоставало Льву, который через свое имя сохранил до конца воинственный то ли (что является одним и тем самым) львиный дух.

Констанцию же не меньше (Лев) уважал, чем вторую иметь по ее исключительную набожность и милосердие. Ей, когда она прибывшая во Львов, из уважения отступил свой княжеский дворец, где жил сам перед строительством Замка. К святым покоям Констанции в большом количестве сходились толпы новообращенных, даже греческого обряда: архимандриты, игумены, председатели духовенства, монашенки. Однако на первом месте среди посетителей были римо-католики, и в первую очередь проповедники закона мольбы, наставники ее исповеди, из ордену святого Доминика и святого Франциска, присланные на Русь для выполнения святых обрядов. Вокруг них действительно толпились в бесчисленном количестве люди обоего пола, которых Констанция даже (обеспечивала) приданым и домашними вещами, давала на откуп и освобождала пленных из скифских когтей. Под заслоном этой героической (женщины) они начали уже там строить святые благотворительные дома, а себе гнезда, которое не запрещалось Львом через его занятость перестройкой города.

Обид Ченстоховский. В это же время к Львову был перенесен образ Богородицы Девы Марии, что до этого времени славился чудесами на Ясной горе. Веру в это мне вдохновила книга, написанная славянской рукой, которую я когда-то одолжил у иеромонаха. Пошла она мне достаточно тяжело через кучу архаизмов и сокращенных записей, где одна буква является словом; однако прочитав и кое-что поняв, передаю это на здоровое усмотрение читателей. В этой книге рассказывается, что первые историки жилы из платы за ежедневную работу. Даже будучи зажиточными, не сваливали на своих подручных работу, примером чего есть учитель народов, который сам изготовлял кожные покрывала для Кустов, чтобы не быть грузом для инших, наставляя словом и делом своих последователей, чтобы не зря ели чужой хлеб. С ним разве можно поставить рядом святую Луку, которая добывала себе пропитание, рисуя прекрасные обиды. О нем говорится так: “После того, как Христос был вознесен на небо, он (Лука - прим. пер.) остался под покровительством Марии, созерцая часто ее божественный образ. Прежде, чем во второй раз появиться перед Христом, чего хотел душой и сердцем, будучи лишенным таинственного Слова Воплощенного, взятого из уст самой Девы и только ей известного, начертил пэром черты ее сверхчеловеческого образа. Поскольку не был способен постичь искусством форму души, то нарисовал (образ) кистью на кипарисовой доске. Это самое выдающееся произведение своего искусства выполнило для того, чтобы угомонить разлитую в себе тоску из вечной печали благодатной Девы, по крайней мере увиковичнивши ее для потомков. Добавляет, что это творение не довело до завершения, потому что служебници Усадьба нашего, как щит, который упал из небес, это изображение приняли и следующие христиане чествовали (его) с наибольшими почестями, а образ, много лет защищенный их беспокойством и своим именем, как себя сначала, так и подопечных своих как щитом прикрывал, чтобы избежали разрушения Иерусалима, ненависти иконоборцев, шалу ненавистников почитання Марии.

Этот же образ переходит к Василия, князя Киевского. Потом еще тот писарь говорит, что образ в замковых каплицах долго хранили набожные правители Елена, Евдоксия, Пульхерия, аж пока не угодил он к рукам Анни, сестре цисарив Василия и Константина, которая позже была выдана замуж за киевского князя Владимира и которая принесла на Русь через брачную связь светло христианской веры. Завезла также вместе с приданым тот чудотворный образ, засвидетельствов перед своим мужчиной а перед поганцями, и потом перед правовирними свое почитання этого единственного символа обороны христианства, в чем нет сомнения. Опять утверждает тот писарь, что этот святой обид больше как триста лет тщательнее всего сохранялся в казне руских князей, пока наш Лев, пригничений старостью и сиротской печалью, не позволил выставить образ для общего обзора, чтобы этот небесный дар для Руси не достался сторонникам чужой веры и не забрал с собой счастливой руской судьбы для ненавистных народов. В это же время именно из этого первобытного произведения были видмалевани инши обиды рукой грека Манурия, которые и доныне находятся в руских церквях.

Каким образом этот образ попал к василиян. Брати-василияни не переставали тревожить князя сомнениями, больше суеверными, чем уместными, доказывая ему, что он, измученный возрастом и трудом, вскоре оставит осиротелый дом князьям Мазовецким, своим правдивым кревнякам по сестре, враждебным к греческому обряду, а потому должен именно им (василиянам) передать тот дар, самый драгоценный как для Греции, так и для Руси, то есть образ Непорочной Девы и инши княжеские сокровища. Также, чтобы помочь своим потомкам в сохранении прав, чтобы вместе с семейными сокровищами не переходила к чужим судьба Руси, необходимо образ Марии, которая не имеет ничего общего с грешниками, отделить от семейной подвижной и не допустить, чтобы первобытное изображение лика Пречистой Девы осквернение нечестивыми глазами ризновирцив, а тем более, прикосновением рук всех тех, кто ищет ожоги. Таким подстрекательством Лев был вынужден доверить тем законникам прекрасное творение для хранения и чествования, а показывать завещал лишь русинам. Так свидетельствует та давняя рукопись.

Следовательно, благодаря хитрой набожности монахи обид были вмещены в закоулках Онуфриивского монастыря. Не достался он к рукам ни Болеславу, сыну Тройдена, преемнику Льва по сестре, как наследство, ни Казимиру Большому после занимания Львова как добыча, поскольку первый был доволен подписанной дидиччиной своего дяди Льва, а второй, придерживаясь соглашения, оставил неприкосновенными все церковные предметы.

1382. Образ, переданный василиянам, переносится к Ченстохови. Однако позже этот образ забрал как приложение к добыче Владислав Опольский, наместник короля Людовика в Польше. Было (образ) ли передано монахам за обетом, (взято) наивысшей силой ли власти, но в 1382 году занесен он на гору Ченстоховску, в чем запись не оставляет сомнения.

Опровергается письменный рассказ. Здесь в рускому рукописи обрывается приведенный выше рассказ, который выдается тем более правдивой, чем больше события приближается к (времени) общей уверенности. Так как Лев, рожденный через пятьсот лет после смерти Карла Большого, ни нашей помощи против сараценив не мог ему предоставить, ни это изображение Девы, как награду победителю, от него забрать, если по крайней мере с историей Луки(нет) ана сравнил бы, а после завершения следующих пятисот лет ее каким-то образом задержал, когда от смерти Льва до времен Владислава, князя Опольского, не завершился и столетний (перебежал) лет. Действительно, кто бы на здравый смысл поверил, что в такой момент святыня в белзький загоне должна остаться в безопасности, без всякого чествования людей и военной защиты, не лучше ли с княжескими клейнодами к львовской твердыне якнайобережнише перевезти ее, чтобы с наибольшей верой русинов в Мать Божью близко к почету и всегда перед глазами находилась бы? Неужели бы Казимир, основатель двадцати священных зданий и в самом деле большой храмобудивничий, хотя бы это единственное чудо христианского мира из забытых закоулков Белзького замка не перенес бы к какому-то из храмов, сведенных его стараниями, и не потерпел бы больше своей королевской набожностью удерживания его в этой грязной мазанке? Если бы так произошло, мир уравнял бы справедливость со святотатством: опекуншу свободного народа задолго удерживали в руский тюрьме, не лучше ли единогласным решением, провозглашенным собственными устами, королеву Польши [освободить] из кандалов сарматок и перенести на королевский престол в соответствующем святилище на Капитолии Сарматки. Следовательно польский наместник вывез бессмертную королеву Польши на самый Олимп к царству звезд, соединенному с небом, легкому для вступления и мягкому для отхода, для нас назначенного, а для пришельцев благосклонного, где она и доныне находится, сведенная на престол с бессонным сторожем, под дыханием легенького ветерка. В самые тяжелые времена для королевства чаще оказывается. Так недавно были уничтожены огромные усилия свекив, а сами безбожники сброшены в бездну. И не будет Львов из тиснин своих завидовать Фаросу, который гордо возвышается, не перестаючи осяювати достойны уважения обширные пространства королевства, потому что даже на расстоянии слава той владычицы огромна, предоставляет она своим почитателям помощь и везде по Руси в те смутные времена выступает защитой для обездоленных.

Мне, что едва не погиб, жестоко наказанному, едва удалось избежать долей моих соотечественников, когда в третий раз подошел к священным порогам четырнадцать лет тому назад в 1651 году, не безвкусно духовного и глубокого чествования такого величия; обязанный не одной обетом, когда иншого жертвоприношение не было, припав к Ее ногам, составил в короткое время благодарное стихотворение, которое на коленях поднесло:

“Нежная любовь земли, искренняя небес наслаждение
Большей быть не может прикрасы в Польской земле.
Мать праздника, опекуншой будь мне вечно
Я же потому что подчиненным твоим стремлюсь остаться вве

Статті по темі

• Доминиканцы
• Поляки во Львове

фортепиано, белый рояль, настройщик